Китайский блокнот
Пирожок ютяо
О предательстве и верности, важности для китайской культуры сохранённых смыслов и о том, как можно по-настоящему понять культурный код общества, — в эссе доктора политических наук, Чрезвычайного и Полномочного Посла Таджикистана в КНР (2005-2015), экс генерального секретаря ШОС, профессора Академии государственного управления при президенте Таджикистана Рашида Алимова.
Миллионы китайцев и гостей страны с удовольствием едят на завтрак жареный пирожок ютяо (yóutiáo). Его макают в соевое молоко, покупают у уличных торговцев, с аппетитом берут на тарелку в пятизвёздочных отелях — не задумываясь о происхождении этого блюда. Не задумывался об этом и я, пока не услышал рассказ Чжан Дэгуана, первого Генерального секретаря ШОС.
Мы встретились весной 2006 года на международной конференции в Ханчжоу — городе с пятитысячелетней историей, одном из ключевых торговых перекрёстков Великого шёлкового пути. Вечерело. Чжан Дэгуан пригласил меня подняться на верхний ярус пагоды Лэйфэн, расположенной на южном берегу озера Сиху, чтобы насладиться закатом. Ароматный зелёный чай располагал к неспешной беседе об истории этого края, воспетого китайскими поэтами всех времён. Однако мой собеседник — тонкий дипломат и глубокий знаток китайской цивилизации — неожиданно повернул разговор в другую сторону.
— Эта пагода была построена в 977 году, во времена династии Сун, — неторопливо начал он. — В XII веке богатые северные земли империи оказались утрачены, границы стали нестабильны, императорский двор раздирали сомнения и страх за будущее. Время было тревожное. Одним из немногих, кто по-настоящему верил в судьбу государства, оставался генерал Юэ Фэй. Он служил императору так, как служат не должности, а стране. Его невозможно было купить, невозможно было запугать и невозможно было склонить на сторону врага. Он не просто верил в победу — для него отступление не существовало как вариант. С каждой новой победой росла не только его воинская слава, но и народная любовь. Возможно, именно поэтому он стал опасен для императорского двора.
Лицо Чжан Дэгуана сосредоточилось. Я не задавал вопросов — просто внимательно слушал, чувствуя, что история ведёт куда-то глубже, чем кажется.
— Слишком успешный, слишком любимый народом, слишком принципиальный, — продолжил он. — Генерал мешал тем, кто победам на поле боя предпочитал договорённости за кулисами и личную выгоду. Интриги вокруг него плелись тихо, почти буднично: одна клевета вплеталась в другую, один слух наслаивался на следующий, один донос закреплялся другим. За всем этим стоял влиятельный и коварный канцлер Цинь Хуэй, к голосу которого прислушивался император.
Во дворце, полном интриг, генерал был чужим. В системе, где выживал льстец, он оставался цельным. В мире, где каждое слово имело двойное дно, Юэ Фэй говорил прямо. Его не смогли победить враги — его устранили свои. Обвинения были размыты, формулировки пусты, но именно в этом и заключалась ловушка: преданность императору нельзя было опровергнуть, зато можно было объявить её подозрительной. По настоянию канцлера и его жены генерала пригласили во дворец, арестовали и казнили. Вместе с ним погибли его сын Юэ Юнь — молодой, храбрый воин, — а также ближайшие соратники. Так государство лишилось верного защитника, — с болью в голосе завершил рассказ Чжан Дэгуан.
— Это было несправедливо, — не удержался я. — А как же всенародная любовь?
— Уже поздно, — ответил он. — Продолжим за завтраком.
Утром он сдержал слово.
— Вижу, вы снова взяли жареный пирожок, — заметил Чжан Дэгуан с улыбкой. Я, опережая его, пошутил, что это не отразится на моём весе, ведь каждое утро я прохожу пешком восемь километров.
— Вчера мы говорили о трагической судьбе генерала Юэ Фэя, — продолжил он. — Народ не мог восстать против императора, но и забыть клевету и предательство тоже был не в силах. Китайская мудрость нашла выход там, где слово было опасно, а прямой жест — невозможен. Так появился завтрак из двух соединённых полосок теста — yóutiáo. По преданию, слепленные вместе и брошенные в кипящее масло, они олицетворяли канцлера Цинь Хуэя и его жену.
Слушая Чжан Дэгуана, я не заметил, как доел ютяо. И вдруг осознал: каждое утро, без криков и лозунгов, люди совершали маленький акт народного суда. Съесть предателей оказалось безопаснее, чем назвать их вслух. Это была не просто еда — это был ритуал. Молчаливый, повторяющийся, почти незаметный.
Прошло восемьсот лет. Династии исчезли, столицы менялись, границы сдвигались. Но предательство по-прежнему вызывает презрение, а верность — уважение. Генералу Юэ Фэю ставят памятники, его именем называют детей, его историю изучают в школах. Имя Цинь Хуэя тоже известно, но в ином, мрачном значении.
Листая однажды «Исторические записки» Сыма Цяня, я вновь мысленно вернулся к этой истории. Древний историограф писал о том, что человека можно лишить жизни, но невозможно лишить его имени в истории. В этом, пожалуй, и заключается окончательный приговор времени: одни побеждают в интригах, другие — в памяти. История редко бывает справедливой сразу, но почти всегда терпелива.
Каждый раз, бывая в Ханчжоу, я обязательно посещаю гробницу Юэ Фэя. Здесь воздвигнуты гранитные статуи прославленного генерала и его сына. У входа в мемориальный комплекс — коленопреклонённые фигуры Цинь Хуэя и его жены. В народной традиции каждый входящий выражает им своё молчаливое презрение: жестом, лишённым слов, но наполненным смыслом, — своего рода символическим осуждением, сохранившимся сквозь века. И я следую этому ритуалу.
С тех пор каждый раз, когда я вижу на завтраке жареный пирожок ютяо, я вспоминаю эту историю. Понимаю: за простым блюдом из двух кусочков теста скрывается многовековая память: о верности и предательстве, о народном молчании и историческом суде. Эта история продолжает жить и сегодня, ненавязчиво напоминая о том, что для китайской культуры важны не громкие слова, а сохранённые смыслы.
Именно поэтому сразу после завтрака с Чжан Дэгуаном я сделал для себя вывод: дипломату недостаточно ориентироваться лишь в текущей политической повестке страны пребывания. Лишь погружаясь в её историю, коллективную память и повседневные ритуалы, можно по-настоящему понять культурный код общества — а значит, точнее чувствовать мотивы, ценности и логику поведения партнёров по диалогу.
Ханчжоу – Пекин – Душанбе
Рашид Алимов
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Leonardo.ai
Источник: https://eurasia.today/actual/kitayskiy-bloknot-pirozhok-yutyao/
中国随笔
油条
关于背叛与忠诚，中国文化传承意义的重要性，如何正确读懂一个社会的文化密码
作者：拉希德·阿利莫夫教授，政治学博士，
塔吉克斯坦前驻华大使（2005-2015），上合组织前秘书长（2016-2018）
千百万中国人和外国游客早餐时都喜欢吃油条。人们或蘸豆浆食用，或购于街头小贩，亦见于五星级酒店的餐盘 – 却鲜少追问这道食物的起源。我本也如此，直到听闻上海合作组织首任秘书长张德广讲述油条背后的故事。
2006年春天，我们在杭州的一场国际会议上相遇。杭州是一座拥有五千年历史的城市，也是古丝绸之路的重要贸易枢纽之一。傍晚时分，张德广邀我登上西湖南岸的雷峰塔顶层，共赏落日。清茶氤氲，本应畅谈这片被历代中国诗人吟咏之地的历史。然而，这位深谙中华文明的资深外交官，却将话题陡然转向别处。
“此塔建于公元977年，北宋年间，”他缓缓道，“至12世纪，南宋朝廷偏安江南，北方疆土沦陷，边境动荡，朝野惶惶。时局危殆之际，名将岳飞是少数真正坚信国运之人。他侍君非为禄位，而为报效国家 – 无法收买、无法威吓、无法策反。他笃信必胜，视退却为耻。随着一次次凯旋，不仅他的军功日益显赫，民众的爱戴也与日俱增。或许，正因如此，他成了朝廷的眼中钉。”
张德广神色凝重。我没有发问，只凝神倾听，感觉到这段历史暗藏玄机。
他继续道：“他战功太盛，民心太炽，风骨太硬，这位将军的存在，阻碍了那些在沙场之外暗通款曲、谋取私利之人。针对他的构陷如同蛛网般悄然织就：诽谤环环相扣，流言层层堆叠，密告接连不断。幕后主使正是权倾朝野的奸相秦桧 – 连皇帝也对他言听计从。
在充满阴谋的宫廷，将军成了异类；在谗佞当道的朝廷，他始终刚直不阿；在人人言语含沙射影的世道，岳飞却字字铿锵。他未被敌寇击溃，却亡于自己人之手。罪名“莫须有”，空洞无物，但这恰是陷阱所在：精忠报国之心无从辩驳，却可被诬为居心叵测。秦桧夫妇以“莫须有”罪名诬陷岳飞，最终在风波亭将其杀害。岳云及部将同遭毒手。南宋就此痛失栋梁。”张德广声音沉痛地结束了讲述。
“这不公平”，我忍不住说，“那百姓的爱戴呢？”
“时候不早了，”他答道，“早餐时继续谈吧。”
次日清晨，他兑现诺言。
“我看您又拿了油条，”张德广笑着说。我抢先打趣道，这不会影响我的体重，毕竟我每天早晨步行八公里。
“昨天我们说到岳飞将军的悲剧命运，”他接着说，“百姓无法反抗皇帝，却又无法忘记诬陷与背叛。中国智慧找到了出路 – 在言语危险、直谏不可为时。于是，百姓发明了双股面团扭结油炸的食品“油炸桧”（油条）。相传，那双股面团扭结下油锅，象征百姓对秦桧夫妇的烹炸之刑。”
听着张德广的讲述，我不知不觉吃完了油条。忽然意识到：每个清晨，人们就这样不声不响、没有口号、没有呐喊，完成了一次小小的民间审判。吃掉叛徒，远比公开指认更为安全。这不仅是食物 – 更是一种仪式，一种沉默的、重复的、几乎不易察觉的仪式。
八百年过去了。王朝更迭，都城变迁，疆域移易。但背叛依然遭人唾弃，忠诚依然为人所敬仰。岳飞将军的塑像矗立，人们以他的名讳为孩子取名，在学校讲授他的事迹。秦桧的名字同样流传，却带着截然不同的阴郁意味。
一次翻阅司马迁的《史记》时，我的思绪再次回到了这个故事。这位古代史学家写道：人固有一死，死有重于泰山，或轻于鸿毛。这或许就是时间做出的最终审判：有人赢在权谋，有人胜于记忆。历史的公正鲜见于当下，但其进程从不乏耐心。
每次到杭州，我必访岳王庙。墓前矗立着名将父子的花岗岩像。而入口处，是秦桧夫妇的铸铁跪像。民间传统中，每位访客都会向这两座跪像投以无声的蔑视 – 那是一种无需言语却意味深长的姿态，是承载千年的象征性审判。我亦遵循此礼。
自此，每当早餐见到油条，我便会想起这个故事。我明白：在这简单的两股面团背后，承载着跨越千年的记忆 – 关于忠诚与背叛，关于百姓的沉默与历史的审判。这个故事延续至今，悄然提醒着：中国文化精髓，不在豪言壮语，而在传承的意义。
正因如此，在与张德广共进早餐之后，我顿悟：外交官若只关注驻在国时政远远不够。唯有深入历史记忆与日常仪式，方能真正读懂一个社会的文化密码 – 从而更精准地把握对话伙伴的动机、价值观和行为逻辑。
杭州 – 北京 – 杜尚别
Alimov R.K.
中文翻译：Olia Liu
原文链接：https://eurasia.today/actual/kitayskiy-bloknot-pirozhok-yutyao/历史的公正鲜见于当下，但其进程从不乏耐心。